Байронический герой и «байронизм»

Байрон помог лучшим своим современникам не упасть духом в глухое время реставрации, но, когда усилилось массовое революционное движение, отрицательные черты «байронического героя» стали ощущаться как помеха и так называемый «байронизм» был преодолен. Сам Байрон преодолел этот «байронизм» гораздо раньше своих подражателей. Европейские поэты еще описывали таинственных монахов, признающихся в совершенном некогда мрачном преступлении, когда Байрон уже принимался за «Дон-Жуана». С точки зрения жанра это снова поворот к эпической поэзии, но уже к «эпосу» нового времени, то есть к роману.

Для Байрона — наследника великих просветителей XVIII века — гуманистический идеал всегда связывался с революционным преобразованием общества, и проявление лучших качеств человека он видел в деятельной борьбе за такое преобразование. Господство политической реакции и разочарование в социальных результатах французской буржуазной революции были причиной мизантропических настроений Байрона, и он преодолевал эти настроения только благодаря надеждам на новую революцию. Он не дожил до революции 1830 года, но своим творчеством вдохновлял и воспитывал ее будущих участников.

В то время как реакционная английская буржуазия помогала Священному союзу подавлять всякое проявление революционного духа в Европе, Байрон с необычайной чуткостью откликался на малейший подъем революционного движения в любой стране, будь то Испания, Италия или Греция, и стремился принять в нем личное участие. В этом была для него «поэзия политики», и это внушало ему надежду, высказанную в последней песне «Чайльд-Гарольда»: что знамя свободы, хотя и порванное, продолжает развеваться против ветра, что в лишенном цветов и корней Дереве Свободы еще струится животворящий сок.

Вера в революцию и вера в человека были у Байрона теснейшим образом связаны: если тускнела одна, тускнела и другая, и наоборот: все, что убеждало его в возможности новой революции, возвращало Байрону и перу в человечество. Его дневник 1821 года дает интересные примеры таких колебаний. 9 января Байрон горько задумывается над сатирической поэмой Джонсона «Тщета человеческих желаний» и записывает в дневнике: «Течение веков меняет все в мире... за исключением самого человека, который всегда был и будет жалкой тварью. Бесконечное многообразие жизней ведет не к чему иному, как к смерти, а бесконечность желаний приводит всего-навсего к разочарованию». На другой день, 10 января, карбонарии предложили Байрону присоединиться к их восстанию, и он откликается на это взрывом радости и энергии, хотя и не уверен в немедленном успехе: «.. .Вперед! Сейчас время действовать. И что такое я, если хоть единая искра того, что достойно прошлого, может, не угаснув, быть завещана будущему. Дело здесь не в одном человеке, не в миллионе, а в духе свободы, который должен распространиться. Волны, ударяющие о берег, разбиваются одна за другой, но океан все-таки побеждает. Он топит армады, точит скалы и, если верить нептунианцам, он не только разрушает, но и создает мир».

Как характерно для Байрона это отождествление революции с океаном! Ведь и своего «Чайльд-Гарольда» он заканчивает мощным гимном океану, который всегда гвободен, хотя бы на его берегах и оставались порабощенные царства. Пушкин замечательно проник в сущность поэзии Байрона, когда сказал, что он был создан духом моря и был во всем ему подобен:

    Как ты, могуч, глубок и мрачен, Как ты, ничем не укротим.

Байрон не закрывает глаза на слабости движения карбонариев, критикует отдельных его участников, сожалеет о том, что недостаточно привлечены к движению итальянские крестьяне. Он предвидит возможность поражения, но не отступает, сознавая, что даже разбившаяся волна восстания завещает свой опыт будущему.

Разгром итальянских карбонариев заставляет Байрона перенести свои надежды на Грецию, и он переезжает туда. Греция для Байрона — не случайная страна, куда его забросила судьба. Тема Греции проходит через всю жизнь и все творчество Байрона. Подобно французским революционерам, Байрон преклонялся перед республиканской античной Грецией, перед ее народными героями — Фемистоклом и воинами Фермопил. Греческий миф о Прометее вдохновлял Байрона на создание его гордых протестующих образов. Начало освободительного движения греков против турецкого владычества Байрон рассматривал как возрождение народного духа свободолюбивой античной Греции.

И здесь, как и в Италии, Байрон видит слабости, мелочную борьбу отдельных групп, мешающую объединению. Поэтому он пишет: «Я приехал не для того, чтобы поддерживать какую-нибудь партию, а чтобы присоединиться к народному движению». Байрону не удалось объединить все группы (находившиеся под различными иностранными влияниями), и он встал во главе сулиотов, надеясь с ними совершить многое не только в Греции, но и за ее пределами («ибо и тут и там немало есть такого, что не мешало бы исправить»). Смерть оборвала эти надежды.

Публикуемые дневники и письма дают также некоторый, конечно, далеко не полный материал для суждения о литературных взглядах и вкусах Байрона. Частые, упоминания о писателях XVIII века лишний раз подчеркивают связь Байрона с литературой Просвещения. Из современников больше всего внимания он уделяет Вальтеру Скотту. Он много пишет о Вальтере Скотте Стендалю; в самое горячее время восстания карбонариев он требует, чтобы ему прислали новые романы Вальтера Скотта, и перечитывает их до пяти раз. В то же время он сознает, насколько отличен его творческий путь от пути Вальтера Скотта.

Дружба и расхождение этих двух великих людей начала XIX века глубоко характерны. Байрон и Вальтер Скотт, не так давно бывшие яростными соперниками в области романтической поэмы, оспаривавшими друг у друга славу, к тому времени, к которому относятся публикуемые материалы, полюбовно разделили литературный Парнас. За Байроном осталась взволнованная лирика протеста революционно настроенной личности против существующего общества, за Скоттом — эпически спокойное повествование об историческом прошлом.

Кроме литературных взглядов, дневники Байрона дают представление также о некоторых его поэтических замыслах. Интересен замысел трагедии о Тивёрии, где Байрон надеется найти истинный трагизм («по крайней мере, мой Трагизм»), показав, что «только мощный и мрачный дух, будучи сломлен, способен искать прибежища в населенном ужасами одиночестве».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Энциклопедия Школьника – содружество русского слова и литературы