Полемика с Салтыковым-Щедриным

Чтобы вполне понять смысл и значение публицистических выступлений Достоевского против Салтыкова в 60-е годы, заготовками к которым являются записи в тетрадях, чтобы понять сочувственные отзывы Достоевского о Салтыкове и новую полемику в условиях середины 70-х — начала 80-х годов, необходимо иметь в виду не только совокупность отдельных высказываний, но всю сложность идейных и творческих взаимоотношений обоих писателей.

Жизненные и литературные пути Достоевского и Салтыкова отчасти сходны, и эта близость еще резче обнажала разногласия. Оба писателя, вступив в литературу в середине 40-х годов, прошли общую школу идей. Под воздействием идей Белинского, теорий французских утопических социалистов, в обществе петрашевцев, куда входили и Достоевский, и Салтыков, формировались основы их мировоззрения.

Несоизмеримы по тяжести физической и моральной «вятский плен» Салтыкова и сибирская каторга и ссылка Достоевского, ранее приговоренного к расстрелу. И все же в характере духовного кризиса, пережитого обоими писателями, в том жизненном опыте, которым обогатились они за эти годы, есть много общего. Глубокое разочарование в теориях, создаваемых в узких интеллигентских кружках Петербурга, оторванных от народной жизни, характерно и для Достоевского и для Салтыкова. Первое серьезное соприкосновение с действительностью, глубокое знакомство с народом, с его психологией, возникает у Салтыкова именно в вятский период. Достоевский впоследствии писал, гчто «г. Щедрин едва только оставил северный град, Северную Пальмиру (по всегдашнему выражению г. Булгари-яа — мир праху его!), как тотчас же у него и замелькали код пером и Арииушки, и несчастненькие с их крутогор-ской кормилицей, и скитник, и матушка Мавра Кузьмов-па, и замелькали как-то странно, как-то особенно... Точно непременно так уж выходило, что как только выедешь из Пальмиры, то немедленно заметишь всех этих Аринушек и запоешь новую песню, забыв и Жорж Занд, и «Отечественные записки», и г. Панаева, и всех, и всех» (XIII, 51—52). Здесь я^е — высокий отзыв о Щедрине: «С какою жадностью читали мы о Живоглотах, о поручике Живнов-ском, о Порфирии Петровиче, об озорниках и талантливых натурах». Достоевский впервые по-настоящему познакомился с народом в Омской каторжной тюрьме, где целых четыре года прожил с ним общей жизнью.

Результатом этих лет явились две замечательные книги эпохи: «Губернские очерки» и «Записки из Мертвого дома». Каждая из них представляет широкую картину народной жизни, написанную с демократических позиций, в каждой слышен суровый приговор социальному строю, губящему великие народные силы. С особенной наглядностью идейная близость обоих писателей выступает в изображении острога. Жанровое своеобразие обеих книг (серия очерков, объединяемых в тематические циклы, фигура автора-мемуариста — свидетеля и участника событий) помогает создать широкую панораму русской действительности и собирательный образ народа. Жизненные впечатления этих лет во многом определили дальнейшее творческое развитие и Достоевского, и Салтыкова. Салтыков отзывался о «Мертвом доме» как об истинно русском произведении, Достоевский назвал автора «Губернских очерков» «настоящим художником» и поставил его в литературе рядом с Гоголем.

Поначалу Салтыков возлагал надежды на крестьянскую реформу («Эпилог» «Губернских очерков», замысел «Книги об умирающих», «Невинные рассказы»). И хотя вскоре пришло разочарование, особенно в области социально-экономической, хотя на опыте «тверской оппозиции» Салтыков убедился, что практиковать либерализм в самом «капище антилиберализма» почти невозможно, его отношение к реформе оставалось в основном положительным. Автор научной биографии Щедрина С. А. Макашин в результате обстоятельного анализа фактов литературно-публицистической, общественной и служебной деятельности писателя приходит к такому выводу о его отношении к реформе в начале 60-х годов: «Оно было противоречивым, но в целом сочувственным. „Конечно,— писал Салтыков в „Недоконченных беседах" от имени „я" рассказчика,— отмена крепостного права встречена была мною с сочувствием, преимущественно с точки зрения идеальной, как величайшая и либеральнейшая мера нашего времени"»4. Положительная оценка реформы в ее нравственном аспекте сближала Достоевского и Щедрина. Но вскоре обозначились принципиальные разногласия.

В хронике «Наша общественная жизнь», напечатанной в «Современнике» (1863, № 5), Салтыков приходит к выводу, что главная историческая сила, вызвавшая необходимость реформы,— народ: «Да, эта сила есть; но как поименовать ее таким образом, чтобы читатель не ощетинился, не назвал меня вольтерианцем или другим бранным именем и не заподозрил в утопизме? <...> Вникните в смысл этой реформы, взвесьте ее подробности, припомните обстановку, среди которой она совершилась, и вы убедитесь: во-первых, что, несмотря на всю забитость и безвестность, одна только эта сила и произвела всю реформу <...> Это та самая сила, которая ничего не начинает без толку и без нужды, это та сила, которая всякое начинание свое делает плодотворным, претворяет в плоть и кровь.

Достоевский в эти годы, напротив, полагал, что отмена крепостного права самим правительством знаменует начало эпохи классового мира, что реформа устраняет причины сословного антагонизма в стране и имеет для исторических судеб России провиденциальный смысл. Высшие классы, оторванные от народа в результате реформ Петра I, должны теперь преодолеть двухсотлетнюю обособленность и возвратиться в лоно народной жизни, на родную «почву». Народу же, чтобы осуществилось это слияние, нужны прежде всего грамотность и образование. «Книжность и грамотность» — так назывались программные статьи Достоевского во «Времени». Метафорическое определение «почва» обозначало нравственные устои русского народа, русский национальный характер, в корне отличный от характера «западного человека». Если по отношению к Западной Европе исторически сложившееся разделение наций на враждующие классы представлялось явлением закономерным, то по отношению к России такое разделение считалось преходящим, легко устранимым в силу идеальных особенностей «почвы» (см. «Введение» Достоевского к «Ряду статей о русской литературе» -^ XIII, 48). Именно этот почвеннический тезис постоянно парировал Салтыков, начиная с фельетона «Тревоги „Времени"» и кончая статьями 1864 г., не напечатанными при жизни сатирика (см., напр., «Литературные кусты» — Салтыков-Щедрин, т. 6, с. 506—517).

В литературе 60-х годов были темы, которые и Достоевский, и Салтыков решали единодушно. Это, в частности, сатирическое обличение новоявленных либералов из правительственного лагеря, после короткого периода «всеобщей хлестаковщины» возвратившихся к прежнему деспотизму. Таковы герои «эпохи конфуза» Зубатов и Удар-Ерыгин («Сатиры в прозе»), Вася Чубиков из мартовской хроники 1864 г. Васина эволюция завершается словами: «дисциплина, дисциплина и дисциплина!», что очень напоминает эволюцию генерала Пралштского из рассказа Достоевского «Скверный анекдот» (1862). После неудачной попытки «сближения с народом», превратившейся в скверный анекдот, Пралинский возвращается в департамент с убеждением: «Нет, строгость, одна строгость и строгость!»

Крушение надежд на ожидавшуюся революцию вызвало глубокий кризис идей крестьянской демократии. Салтыков теперь окончательно утверждается в той мысли, которую сформулировал в итоге вятского периода: «Не хочу ровно никакого идола» (Салтыков-Щедрин, т. 1, с. 324). Он стремится к предельной трезвости, к отказу от иллюзий в области общественного развития. Достоевский, напротив,, еще более энергично проповедует почвенничество как единственное средство спасения от зол «европеизма» (т. е. капитализма и революции). Эту свою концепцию он наиболее подробно развивает в «Зимних заметках о летних впечатлениях», напечатанных на страницах журнала «Время» в самом начале 1863 г. Салтыков не мог примириться с тем, что Достоевский, обладая поразительной силой анализа трагических противоречий жизни, искал выхода из них в нравственно-религиозной проповеди. Журнальная борьба Салтыкова и Достоевского, несмотря на полемические излишества, несправедливые личные нападки и общее «понижение тона» в публицистике сравнительно с периодом Чернышевского — Добролюбова, по существу явилась выразительным свидетельством большой духовной драмы, которую переживала русская демократия в середине 60-х годов.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Энциклопедия Школьника – содружество русского слова и литературы